Лента

От хряща родничка до сухой тетивы, до последнего, ясного слога — здесь возводится кладка. И свод головы, как вершина живого чертога.

По тяжелому камню слагается твердь, ось порога и рёбра колонны, чтоб за ними пространство, поправшее смерть, развернулось, пройдя сквозь пилоны.

И густеющий воздух, как пористый туф, отливается в форму вопроса. Каждый день, как строитель, возводит наш дух по незримым и светлым откосам.

По мотивам отклика на стихотворение «Из-за каменных плеч» на портале «Стихи.Ру»

Здесь пространство, спрессованное в параллелепипед, узурпирует небо. И свет из бетона не выкипит. Это — зодчество праха, восставшего против луча; здесь фасады стоят, перспективу рубя сплеча. Но пылающий полдень, чей скальпель отточен и строг, растворит омут ночи, переступив за порог.

Тот, чей циркуль кроил эту плоскую, серую стаю, изгонял из пейзажа идею. И я полагаю, что творца этой скудной, лишенной масштаба среды было б славно подвесить за ноги, чтоб вместо звезды он увидел асфальт. Ибо дьявол скрывается в массе: он штампует панели, застывшие в мертвой гримасе, превращая живое в чернеющий, ранящий лом.

Но планета скрипит, по орбите скользя животом. Ночь уходит в архивы. И эти бетонные соты, крематории духа, не знавшие солнца щедроты, канут в Лету, в ничто, в абсолютный, слепой постулат, где материя пятится, словно от страха, назад. Ни углов, ни имен не отыщет потом археолог, роясь в хламе времён, пробираясь сквозь пыль и морок, будет тщетно гадать был здесь храм в честь забытых богов или тесные клети, в которых держали рабов?

По мотивам отклика на стихотворение «Из-за каменных плеч» на портале «Стихи.Ру»

Дом напротив стоит, как страж, скрывающий солнце собой: широкоплечий и рослый, немногословный, но важ- ный. Каждому, кто осмелится на вопрос, уготован отказ: «Стой! Дождитесь свой час». Но когда из-за каменных прочных плеч появится россыпь лучей — связка ключей от ледяного замка — свет сметёт с души снеги. И, став ничьей, память о стуже исчезнет. Твоя рука нащупает в воздухе пульс. И оскал кирпичей смягчится в сиянье — до блеска в глазах старика.

Упрямый зуд писать стихи утих- нет однажды. Муза в пустыне дум моих погиб- нет от жажды. Как тяжко ночи напролёт отсчитывать стопы — теперь всё это не моё, я нем. Снова толпы людей за окном, видно что-то случилось в природе — свет лучится в стекло, стало легче дышаться и, вроде, говорят, что весна — снова жизнь пробуждается всюду. Раскрыв створки окна, всё труднее противиться зуду.

Светило горит, как вольфрамовая дуга, слепя, но не грея. На лавке, в архивной мгле, оно пролежало полгода, остыв. На земле в черном, как нищие, плачут навзрыд снега.

Дни стали длинней. И как бледный, худой росток, ищущий щель там, где брезжит спасительный свет, строка за строкою, минуя любой запрет, рифмованный текст прорывается на листок.

Он тянется к солнцу, ложась между стройных гряд блокнота. И в этом упрямстве — прямой ответ на холод пространства: узрев непривычный свет, природа готова на лето менять наряд.

Вступление

В автобус втиснулась, села рядом, взглядом чиркнула, искру высекла, в стекло усталый взор направила. В его оправе отражаюсь я безмолвный рыцарь, в тени ресниц твоих застыл. Ты лёд расплавила в ревущем сердце. От серости в окне не скрыться, но зацвели сады. По нотам в крошечных наушниках наивно угадать пытаюсь, кто же ты? Мечты мелькают, как рекламные щиты в окне, сливаясь, от дома к дому, и скулят столбы, признаюсь, я нашу встречу видел по-другому… А что, вот если бы?

Куплет 1

Допустим, пустота, космос, созвездие Лира — мы ведём поиски нового мира. Корабль дрейфует — все в анабиозе, но модуль сгорел в кислородном насосе.

Мы двое в дозоре, не спим — наши смены, ты смотришь в глаза мне и шепчешь, сжав руку: «Надо скорей заменить эту штуку! Все люди погибнут — запасы мизерны!»

И стало всё ясно, в скафандр вползая — вся прошлая жизнь — подготовка, дерзанья к этой минуте, когда сквозь вакуум плывём в невесомости, взявшись за руки,

в хвост корабля, к кислородным бакам, в такт нарастающего сердца стука, и в рации голос чуть слышно: «Держись!» теплее всего за всю мою жизнь.

Пре

Да, вокруг только холод, тьма звёзд, растерявших свой пыл, — я с тобой не замёрз. Как я прежде без этого жил?

Припев

Где-то в другом измерении, веришь, мы всё сказали друг другу без страха. Там ты не успела протиснуться в двери, и мир не рассыпался хлопьями праха.

Но здесь, где слова — как порезы на теле, где взгляд — это максимум нашей отваги. Мы — две не сходящиеся параллели на этой исчерченной кем-то бумаге.

Куплет 2

Или вот, полевой лазарет, чад, земля под ногами гудит. Меня притащила в санбат, я без памяти, с дыркой в груди. Вокруг стоны, молитвы и бред, пахнет лекарством и гарью. Приоткрываю глаза, ты как солнце над огненной хмарью.

Стоишь надо мной — мутный образ в тумане морфина, лишь ласковый голос — гимн жизни средь грохота взрывов — в смешном полушубке, от пуль хрупким телом закрыв, о смерти забыв, ты тащила меня сквозь руины.

Вгрызаясь во взрытую взрывами почву, под корни, несла с поля боя, боль, бомба… и дальше не помню, лишь глаз синеву — клочок неба, надежда на чудо. Ты шепчешь седому врачу, что жить буду, до свадьбы

всё заживёт — повезёт кому-то, в автобусе будто встречу судьбу, но решиться хоть слово сказать бы… Так близко дыханье и шёпот на ухо: «Держись!» — теплее всего, что случилось за всю мою жизнь.

Пре

Пусть раны пьют время до дна и не так много сил, — с тобой смерть не страшна. Как я прежде без этого жил?

Припев

Где-то в другом измерении, веришь, мы всё сказали друг другу без страха. Там ты не успела протиснуться в двери, и мир не рассыпался хлопьями праха.

Но здесь, где слова — как порезы на теле, где взгляд — это максимум нашей отваги. Мы — две не сходящиеся параллели на этой исчерченной кем-то бумаге.

Бридж

Проще выдумать космос, скафандр и ад лазарета, Полёт на край света — к холодным далёким планетам. Я архитектор молчания, зодчий пустых павильонов, Где страх перед «Здравствуй» сильнее, чем гул батальонов.

Я герой там, где всё — реквизит, декорации, а здесь, в полуметре я замер, боясь радиации твоего равнодушия. Весь мой эпос — лишь способ спрятать за громом фантазий свой внутренний ропот.

Куплет 3

Двери шипят, как змея. Остановка. И вмиг вся моя храбрость — пустой, пересохший родник. Весь мой напор — испарился, как старый запал. Рыцарь не вышел на бой. Или просто проспал?

Ты встаёшь. На секунду встречаемся взглядами, целый мир в этой точке… решиться бы, надо бы! И — пшик. Всё кончается. Ты выходишь на холод, под снег, чтоб, меня не узнав, раствориться, исчезнуть навек.

Не зная, что бросила где-то в межзвёздной тиши, того, с кем чинила насос, чтоб продолжилась жизнь. Солдат в полутьме — ты спасительный жизни глоток. Но ушла. Гложет сердце — я снова не смог.

Двери закрылись. В стекле отразилась тюрьма, не герой, не спаситель, а просто метель и дома. Я отправлен собой в запас. Автобус продолжил маршрут… Так, может быть, в следующий раз? Завтра я буду тут.

Припев

Где-то в другом измерении, веришь, мы всё сказали друг другу без страха. Там ты не успела протиснуться в двери, и мир не рассыпался хлопьями праха.

Но здесь, где слова — как порезы на теле, где взгляд — это максимум нашей отваги. Мы — две не сходящиеся параллели на этой исчерченной кем-то бумаге.

Вызываю Землю! Вызываю Землю! Замерзаю внемля! Земля! Земля! Земля! А я?…

В иллюминатор, в выпуклую линзу, где чернота бездонней, чем любой ответ на крик, я видел, как Отчизну сменяет бездна, прах беря с собой. Не шар земной, но синий зрак навыкат, что лопнул, не оставив и следа. И в тишине без входа — только выход, лишь звёздная крошилася слюда на саван тьмы. Вселенная молчала, взирая, как в предсмертной немоте кусок планеты падал с пьедестала и растворялся в вечной пустоте. Я, ставший вмиг единственным и лишним, Не будет впредь ни Третьего, ни Рима, теперь был вписан в замысел Всевышним как главный зритель собственного грима на лике смерти. В черепной коробке — последний город, песня и сонет. И тумблер — связь на вытертой заклёпке — уже не обещает дать ответ. Дыханья пар. Остывшая каюта. И мысль о том, что время — пыли взвесь, что каждая былая здесь минута есть всё, что было, но не то, что есть.

И в этом вакууме, в царстве фикций, где даже свет есть опоздавший прах, я был свободен от любых амбиций, как на распятье — на больных руках держал свой крест, свою остылость в теле. Куда лететь, когда и пункта «Б», и пункта «А» не стало в самом деле, и гравитация верна сама себе лишь в форме памяти? Я был изгнанник из места, стёртого с небесных карт. Последний житель. И последний странник. И в этом фильме я — последний кадр.

Так гаснет всё. И взгляд, стеклясь от стужи, вбирает холод звёздного овса. Я больше не был ни отцом, ни мужем — лишь эхом, длящимся за полчаса до смолкнувшего звука. Зрячий ноль, плывущий в нарастающей лавине. И главная, и сыгранная роль. И надпись «выход» на пустой кабине погасшей жизни.

Вызываю Землю…

Пустота —         пусто там,     пусто здесь, только взвесь важных слов ни о чём, по ночам     бормоча—         обречён,    молчать целый день —     динь-дон —         потом…         нигде —     в звенящей п у с т о т е.

В небе голубом, глубоком, гулком, Глядя вниз на нас, кружи́т продрогший Коршун. Мир вселенских бездорожий Будоражит разум, жжёт окурком

Душу, дышит часто, не дождётся Час, когда наточат братья стрелы И, своей оравой затмив солнце, Двинутся на наши земли смело.

Не жалея ни детей, ни взрослых, Лихо жечь дома и гнать привычным Строем в яму под конвоем рослых Полицаев — призраков дней прошлых, Стыд за проигрыш дедов сделав личным.

Ну а в небе солнечном и чистом, Над пролеском вольный сокол вьётся, Гонит, не пускает инородца На родную землю. Громким свистом

Устрашает. Только коршун в гонке, Не желая слышать, прёт в атаку — Полетели перья, похоронки, Раны жгут — мешают крыльев взмаху.

Воронов, чернее сажи, иго Мельтешит над соколом, рвёт глотки. Сокол бьётся и, с протяжным криком, Боль не замечая, в зле безликом Власть не признаёт он. И решётки

Вольной птице в тягость. Оттого мы Будем биться насмерть, чтоб ни шагу Не отдать врагу. Пойдём в атаку, Продвигая фронт от обороны.

Бой идёт, финал пока туманен, Но доколе бьётся предков пламя, Их победы — мы крепки, как камень, Огранённый, как алмаз, веками.

Одиночество — его высочество, отчаянно всё чаще в гости просится — на чай оно. Заходит молча, открыв отмычкой дверь, кладёт на плечи руки, давит шею туже. Терзает душу, будто дикий зверь. Его разрушу, набрав твой номер и прильнув к дисплею, услышу голос твой — моё спасенье, провид́ение, пророчество, лекарство, что из сердца одиночество вычистит дочиста — вылечит.